Оскалина бытия

 

— Учитель, у меня изменилось прошлое.

— Как именно?

— Ты так спокойно об этом спрашиваешь? Я думала, ты упрекнешь меня в глупости. Констатируешь, что прошлое меняться не может, а подвергаются изменениям лишь обстоятельства настоящего. У католических богословов — читала как-то — есть даже присказка: «и сам Всевышний не может сделать случившееся не бывшим».

— Католики заблуждаются. Ибо: МОЖЕТ. Как может и абсолютно любое всё. За это Якоби называл его именем Абсолют, сказать к слову. А на такое простое действо, как изменение прошлого, способны даже и ангелы.

— Мне стало недавно знамо, — прибавил, помолчав, старец, — что у тебя радикально сменилось будущее. А «будущее всегда равно прошлому», гиперборейская поговорка. Одна из моих любимых.

1

Анахорет сей с улыбкою называл себя «гиперборейский философ». Она ж игралась в патристику, именуя его «геронта», сиречь «Учитель» (и формируя себе, таким образом, «параллельный», ставропигиальный мир).

Но иногда ученицей бывала вправду. Ведь наносила визит затворнику с регулярностью издалека, хоть вовсе и не любила водить машину, соблюдать правила (дорожного движения), переключать скорости…

Пожалуй, он бы хотел, чтобы их тет-а-теты происходили чаще. Хоть и не признавался в том никому. Ни ей. Ни даже себе.

 

Однако каждое для нее вхождение в его келью было подобно шоку. Пусть и преодолимому вполне, легкому.

Не по причине вовсе неприбранности, встречающейся нередко в берлогах анахоретов. Пыльная паутина, мусор — то было не про него.

Напротив, иногда стариковская аккуратность немного ранила, поскольку ее посредством он как бы держал дистанцию. Благо, хоть не напяливал галстук у себя дома! Однако же и то по причине, что эту деталь костюма терпеть не мог.

Итак, на тему санитарии все было в норме. Но вот атмосфера или, точней сказать, атмосферность… Она вступала в святилище интеллектуальное… некой готики (хоть сам он так не считал). Ее охватывал немой хор шокирующих предметов, как если бы рождавшихся заново всякий раз, как снова пробивало ее совершить паломничество.

 

СТЕРКУЛИЯ, например. Тропического кожура экзотического витиеватого плода. Ну или же скорлупа — как правильнее назвать? Причудливая четырехкамерная темнокоричневая скворечница о разомкнутых полостях, что выполнены как будто бы из какой-то гладкой коры древесной! Пустые каморы соединены меж собою единым стеблем и таким образом, что образуют футуристический невменяемый блудный крест. Диаметром почти с голову человеческую.

Да ведь и мертвая голова присутствовала во странной стрца коллекции! Череп со следами удара саблей любвеобильно скалился с тихой, чуть затененной полки. Наглая желтоватая макабрическая улыбка… сковывала.

Со временем она узнала, конечно: бдение над останками творит старец исключительно лишь «как скромный мних» (что означает «монах»: он обучил ее этому неудобопроизносимому слову из древнерусских тягучих рукописей).

Memento mori. Напоминаньем о бренности посюстороннего монашествующим всегда служил череп. Memento mori — еще и до рождества Христова гласили стоики триумфаторам, дабы увенчанные герои не прогоркали гордостью.

 

Ее знакомец не был героем или подвижником. Он просто собирал РАКОВИНЫ. Каверны. Полости.

Так именуя любое, что содержало в себе какую-то… пустоту. Занятное нестандартное увлечение: коллекционировать нечто, архитектоника коего выстроена вокруг НИЧТО.

Седого собирателя интересовали спиральные обиталища океанских моллюсков, покинутые хозяевами. И — да — полые костяные головы (что пустовали, как правило, и при жизни, цинично несколько шутил он). И привлекали внимание старика посеченные мечем шлемы. И каски, траченые шрапнелью. И даже хмурые рубчатые тела не сработавших на войне гранат.

Однако солнцем коллекции полагал он почему-то ЧЕРЕП ЛИСЫ. Учитель превозносил его форму как «идеально геометричную». И приплетал непоследовательно китайца сюда Ли Сы — советника императора, первого в истории Поднебесной.

2

Они нередко молчали. Просто. Она приедет, он улыбнется и тихо сядут они напротив одна другого. За ненакрытый тяжелый винтажный стол, как за раскопанный въедливым археологом архитрав.

Они в такие минуты чувствовали себя служителями неосязаемого нерукотворного храма, в котором истончается гравитация.

Однажды он декламировал:

«Прижавшись к исчезающей стране,

я ощущаю головокруженье:

ВСЕЛЕННАЯ, которая во мне

плевала

на земное притяженье».

— Твоё?

— Перо не мое. Ахмадулина Бэлла, «Сквозняк», 1968 год. Но… МОЁ.

 

Так именно, — подумалось ей. — Еще одна шуньята из его коллекции. Ведь это тоже что-то весьма… сквозное.

К тому же она подчас ощущала с ним рядом… головокружение? Или иное нечто? Так иль иначе, чувствовала: чуть будет еще покруче — она взлетит!

Однако стрелочник вечного каждый раз почему-то немного недоливал горючего. То есть подавал не до уровня, чтобы поезд реально сорвало с рельс! Не скаредничал: щадил.

3

Сегодня ж ученица жаждала беспощадности. Она сказала геронте, глядя глаза в глаза:

— Я вижу, как изменилось прошлое. Обыкновенно едва колеблемое лишь моей памятью, как темненькая скупая патока. Но нынче буря в его стакане оставила вдруг пробоину в корабле!

 

Он вздрогнул (она заметила). И ответствовал странно:

— То белый кролик. Идя за ним попадешь на выспренную развилку. Готова ли?

— Так я ведь уже стою на развилке ВРЕМЕНИ.

— ?

— Школьного. Циничного, между прочим, и тем не менее все ж святого. Щенячьего и наивного, но… не доброго. Три были у меня там подруги. И первая, и вторая родились под знаком Овна. Но третья-то — под Тельцом.

 

Он полуприкрыл глаза.

— И при чем тут его величество Время?

 

Учитель вовсе не ерничал. Она знала, что время для него вправду было царем. Он воздавал ему почести, хоть и ставил выше царицу Вечность. А наивысшего почитания, говорил, достоин их царевич единородный Сейчас.

 

И вот сейчас предстояло ей рассказать Учителю… «странное». Как затаскали слово! Как странно, что не распалось оно пока еще в тонкую, неуловимую смысловую пыль…

Она начала спокойно, выравнивая дыхание. Напоминая себе, что геронта точно не брякнет ей в ответ что-то вроде: «ты просто перепутала дату. Проверь записную книжку. Не о чем говорить».

— Царь Время здесь вот причем, — она выдохнула. — Звоню той самой тельчихе нынче. Ведь май. Хочу дежурно поздравить ее с днем рождения, то да се. И вдруг она мне в ответ: «спасибочки моя душенька! Да, конечно. Но только почему же ты ровно МЕСЯЦ ждала? Ведь я явилась на свет не в мае: в АПРЕЛЕ. А ты поешь так восторженно, как если бы я из матери выскользнула в такой же в точности, как сегодня, дурацкий день».

Так у тебя же… СЕГОДНЯ!! — я ей.

Она: «ага, ну конечно же! Прямо вот сейчас отмечаю… А ты сама-то — признайся — отметила уже нынче чо? Неплохо у вас пошло, чувствую! Приветик теплой компашке! Бывай, шутница!»

И гудки длинные… Однако ведь я же — ПОМНЮ. Я в точности… я клянусь на Библии! Я…

 

И тут она обратила внимание, что Учитель, оказывается, давно как встал и прохаживается тихо по комнате. Прищелкивая негромко пальцами. Рассеянно улыбаясь чему-то в замершее пространство.

Она привыкла к этой его привычке. Которая умиротворяла. Ей помнилось, что моцион такой предвещает, обыкновенно, благую весть.

Геронта заговорил негромко:

— Ну вот и успокойся ты ради… Библии. Ради ее Героя, то есть. Все просто как дважды… ТРИ. Поскольку любое прошлое — изменяемо. Заархивированное время перелагается Господом всякий раз, как только преображается будущее. Твое же будущее преобразилось недавно резко. Ты… выросла. И прошлое перестроилось, чтобы уравновесить.

— Но почему же люди тогда считают, что прошлое изменить невозможно?

— Не все. Вот Лунгин, может быть, не считает. Фильм «Остров» ведь на самом деле о том, как человек вырос духом и этим изменил свое прошлое. Ну то есть это Бог ему его изменил, конечно. Да только подавляющее-то большинство людей верят поговорке католиков, которую ты припомнила. Поэтому и режиссер Павел так прямо своими камерами не говорит. Его бы просто не поняли! Даже и у нас, на Руси…

4

Они помолчали чуть. Лицо ее обрело отрешенное выражение и оно… изменилось.

Неуловимо настолько, что никто бы и не заметил (почти никто). Пропала малая родинка ниже левого внешнего угла глаза. Ямка на подбородке легкая углубилась на микрометр.

— Но я-то ничего менять не желала, вроде бы. Мне пофиг на мое будущее. Хоть раньше я и тряслась над ним. И над прошлым. Копалась в залежалом белье, как в прежние времена невеста на выданье в сундуке с приданным! Но более не тщусь вспомнить, не ратую разукрасить иль осудить… Так в точности, как не желаю стать кем-то. Ну или, точней, — какой-либо… Мне стала милее статика: просто СТАТЬ (а вовсе не постоянно бежать куда-то за той иль иной морковкой). А то так и даже… ЛЕЧЬ. В дрейф. Ну то есть: «я хочу БЫТЬ. Всего лишь». Как пелось это в незабываемой старой песне.

— Наивной, сказал бы кто-то.

— Я бы, например, прошлая. Однако теперь — да, выросла. Ну или, может, скукожилась. Я стала как Алиса в стране чудес, но такая, которой пофиг с какой конкретно ты укусила вдруг стороны гриба! Мне сделались безразличны оценки вовсе. Любые: людей, ума своего… Во мне проступил Покой. Взор чаще обычного обращаю во внутреннее Сейчас и вижу лишь отрешенное таяние созвездий сердца…

— Святая правда. То, что ты стала видеть. Что СТАЛА и то, ЧТО стала. И потому я больше тебе не нужен.

— Не нужен?? По какому именно «потому»?

— По истине. В сей день тобою постигнута полностью Гиперборейская Философия. Вычерпано неисчерпаемое. Жемчужина нескончаемой Раковины Премудрости представляет Магию Отрешенности. В этом Истина. Она являет собою тончайший парок над чашкой, которую не пригубливаем. Тишайшая мелодия сердца, какую молодое твое столь громко самозабвенно глушило позавчера.

— Но не ныне.

— Так именно. Ведь ты же перестала совсем беседовать О СЕБЕ. И даже прекратила вдруг извещать, что БОЛЕЕ НЕ БЕСЕДУЕШЬ о себе, а достигла большего. Твои самоописания кончились, и я понял: новая ты — «не оглядываешься», как это назвал Христос!! Великое Одоление состоялось. Тобой одержана Истинная Победа.

 

Они с ним помолчали еще немного.

— Ты говорил мне, что покровительствует победам зодиакальный знак Овна, — бесцветно произнесла она.

— Так именно. Но неразборчиво сей Баран благоволит любой победе. Есть просто бытовые успехи, «суетные». Хоть и, конечно же, тоже имеющие значение. Настаивать на своем. Починить унитаз. Покорить Европу… Но это не про тебя. Оставим это наполеонам, сантехникам и ноздревым)) Ты прочно и давно победила мир.

— Я?

— Именно. И самое даже «Я» победила тоже. Мир дольний ты одолела позавчера. Вчера же родила и «победу над собой», пресловутую. Хоть роды были нелёгки… А вот сегодня… в миг сей сияет неистовая заря, венчающая виктории. Третья (о Трисмегист!). Которая и меняет будущее твое. А значит и — симметрично — прошлое. Замена зодиакального знака одной из давних подруг это точно уж несомненный… знак.

— Но сжиться мне б еще с этим. Две школьные подруги родились под знаком Овна. Сегодня к ним вдруг внезапно присовокупляется третья (ну то есть — «всегда была»). И вот уже опровергнуты казавшиеся незыблемыми слова из песни. Которая констатирует: «но Господь дал однажды нам старых друзей, и новых старых — не будет».

— Через какое-то время ты позабудешь, что эта третья твоя есть НОВАЯ старая. Как нынче ты не помнишь про первых двух. Точней, про одну из них. Ведь мир-то ты победила почти с рождения. А «Я» — когда мы еще не рассматривали с тобою тему Внимания (трехуровневого внимания, коль точнее), поэтому тогда ты даже и не заметила, как ЗАБЫЛА. Так точно ты и про эту третью подругу не станешь помнить.

5

Она умолкла на минутку еще, попытавшись свыкнуться.

И светлые ее волосы завились чуть более. И стали неуловимо чем-то напоминать портреты раскрепощенных средневековых нежащихся прелестниц.

— Забуду? Я? Может быть… Но почему же продолжаю тогда сейчас охранять впечатление это в памяти?

— По инерции. «Внешнее это лишь проекция внутреннего». Гиперборейская поговорка, еще одна. И если внутреннее резко меняется — то внешнее, ненадолго, НЕ УСПЕВАЕТ. Инерция. Вообрази картину, писаную на холсте маслом: одутловатый властитель-пузо восседает на грозном троне! Но вдруг он весь… постройнел. И сразу же созерцателю бросятся в глаза вопиющие нестыковки: пустоты! Нелепый ореол пустот вкруг сидящего. Оскалиной обнажится грунтовка, а то и под нею холст…

— ?

— С картиной маслом такое, ясное дело, не может произойти. Однако не с тем Холстом, в коий испокон мы все кутаны. Ведь он-то… интерактивен, как это б сказали зуммеры! Отчасти, по крайней мере. В раю же таким был ВЕСЬ: не только изображаемая парсуной твоя персона, но также и фон оказывались… податливы непосредственному воздействию твоего сознания.

— А с изгнанием?

— С изгнанием же — самоизгнанием — человеков из рая осталась нам лишь возможность воздействия непосредственного на внутреннее (но многие ли желают?). А все-таки Холст — Един. Течение бытия пластично. Парсуна времени склонна слегка подстроиться под… свершившую самоперезагрузку персону. Но не умеет это делать мгновенно. В итоге: если царь постройнел, то меж очертаниями фигуры его и троном оказываются на какие-то часы вопиющие… оскалины незаполненного холста.

— Оскалины?

— Да. Оскалины… Так именно называли во время оно природные ОБНАЖЕНИЯ. Растрескивания. Нестыковки. Вот, скажем, трескается в мороз кора на деревьях и обнажается у них луб.

— А в случае морозца метафорического — потрескается реальность??

— Именно. О том и сказать хотел. Грунтовка сего Холста — то есть подкладка реальности — мигом тут проступит на какое-то время, хоть после и неизбежно… затянется бытием. Быстрее, чем омут ряской. Несоответствия — со временем элементарно вот перестанут фиксироваться твоей памятью.

 

Она дернулась. Внутренне.

— Похоже, что затянулась и наша встреча, — сказала ровно.

— Немного не соглашусь. Однако же несогласие, как это я говорил вчера, есть только антифон хора.

 

Она вздохнула. Она корила себя за резкость, пусть не произнесенную. И подошла к нему робко, тихо. И осторожно поцеловала в пергамент впалой щеки. Моргнула несколько раз.

— Мне просто захотелось попеть одной, понимаешь? Солистка, благодарная хору. За безупречный чудный распев. За верность. Истине верность, в смысле. Пожалуйста, пожелай мне НЕ РАСПЛЕСКАТЬ, геронта.

— Благослови Господь! «Руку возложивший на плуг…». Ты призвана, так чего же?.. Словом, как это говорили дворяне раньше… карета ждет!

6

…Она спускалась по лестнице в ломком, опустошенном ритме. Мыслей ни одной не было. Рука сама собой окунулась в сумочку, чтоб проверить, а не забыла ли она ключ от Азимута: автопилот.

Прохладной геометрии выемчатого знакомого металла не ощутилось. Нигде. Ни по каким закоулкам.

Невероятно! Ведь Азимут же доставил ее сюда, верный конь! И точно бы она не стала выкладывать из отделения сумочки зажигание — в келье старца. И не могла его позабыть оставленное во скважине: тоже автопилот.

Выронила?

 

Но это почему-то не волновало.

Низкие каблуки ее туфель мерно постукивали по мраморным — офигеть! — ступеням.

Стрельчатые двери преобразившегося парадного растворились пред стройной гордой фигуркой — как бы сами собой.

За ними была ВЕСНА, как и следует, но какая-то… немного более юная? (Ей бросились в глаза нежные, салатовые листочки — почти апрельские, первые.)

При переросшем поребрике вовсе не наблюдалось Азимута. Угнали? Эвакуировали? Ее однако не ужаснула и вовсе такая мысль.

— Прошу прощения, госпожа. Я отлучалась немного подзарядиться солнцем. От пристани, коию удостоили честью посетить вы, упала грустная тень, она…

 

Приятный девичий голос.

Она взглянула по его направлению.

К ней медленно приближалась изысканная карета, поскрипывая слегка.

Она-то и говорила с ней! — немедленно вдруг организовалась в уме догадка. Хоть это было безумие. Но почему-то сейчас окончившей обучение стало привольно думать, что это… вполне нормально.

 

Изящная легонькая конструкция остановилась подобранными ступеньками ровно напротив туфель.

Открылась резная дверца.

Упала хрупкая раскладная лесенка к ногам хозяйки, прозвенел вкрадчивый, тихий приглашающий бубенец.

 

Она не заметила облучка хоть какого-то у разговорчивой той кареты.

Зато с восторгом узнавания созерцала на дверце фамильный герб: звериная хохлатая птица высокопарная со смешными стрелами, зажатыми во вскинутом клюве.

Она взошла улыбаясь и — откинувшись на упругость прохладных бархатов — молвила карете своей отрешенно и звонко молодо:

— Ну, поехали!

Ярослав Астахов,

июнь 2026