"Иногда в ночное время ходи один в места непроходимые, в места дикие, в места страшные, в места мрачные, в такие места, которые, как ты чувствуешь, являются гнездилищем и обиталищем демонов. Ты либо победишь их непобедимой силой имени Господня, изгонишь их из их жилища и вернешься таким образом победителем, либо умрешь на этой умопостигаемой войне, чтобы не вернуться побежденным".
"Трезвенное созерцание" (1851 год) афонский исихаст.
Лао Цзы, «Дао Дэ Цзин»: "Я подобен ребенку, который не явился в мир. О! Я несусь! Кажется, нет места, где мог бы остановиться. Все люди полны желаний, только я один подобен тому, кто отказался от всего. Я сердце глупого человека. О, как оно пусто! Все люди полны света. Только я один подобен тому, кто погружен во мрак. Все люди пытливы [насчет: что там у меня скрывается в душе?], только я один равнодушен."
О, я всегда был согласен с моей сестрой, что Лао Цзы мудрее Конфуция!
«Грех Иуды написан железным резцом, алмазным острием начертан на скрижали сердца их и на рогах жертвенников их».
Иеремия, 17:1.
«Царь Петр I приказал изготовить для гетмана Мазепы ОРДЕН ИУДЫ весом в 30 сребреников. Да не успел вручить. Кому вручим сегодня? 59 процентов проголосовавших вручили бы Орден Иуды - Зеленскому. Предал и продал Западу целую страну».
(Этот рассказ навеяла притча Алены Селивановой «Альвред»).
В камере смертников Альвред осознал, что
именно привело к тому, что перестал быть Орденом его орден. (Последние часы, вы
учите многому… Но зачем, если вы - последние? Когда уже ничего не получится
изменить…) Произошло это между прочим по ходу падения Монсегюра.
Орден пережил крушение этой крепости.
Последовавшее затем рассеяние не сломило его. Напротив, совершенные братья
усилили повсеместно свое влияние. Хотя и сделалось оно тайным, и если прежде
сильные мира сего кокетничали своей дружбой с Орденом, то теперь — уже БОЯЛИСЬ
не иметь оной ну или (хуже!) ее лишиться.
Ценою собственной и чужой крови Совершенные не
только лишь сохранили, но даже и преумножили свою власть. Однако перестали быть
Орденом, который боготворил Альвред! Наверное, высшие настоятели сами
чувствовали перелицовку и постепенно перестали себя именовать Альви, поскольку
величание теперь вызывало только сарказм...
С какого времени говорить о белых одеждах
стало смешно? Альвред, обреченный аутодафе, знал точно. День. Час. Мгновение.
Однажды я
взглянул на часы. Их стрелки симметрично смотрели вверх относительно оси
дюжина-полдюжины.
И преломился
вдруг циферблат по воображаемой той вертикальной линии с ювелирной точностью. И
полукружия непринужденно соединись над ней и так замерли.
И сделались мне
видны посверкивающие шестерни, помаргивающие маятники... Однако - лишь на долю
секунды, а потом циферблат с такой же непринужденностью возвратил свои створки
в исконное положение.
Только теперь они
больше напоминали крылья какой-то невзрачной бабочки. Точнее просто неброской,
но обладающей зато тихою красотой порхающего тополиного пуха.
И крылья эти
снова сложились на продолжительное мгновение. И вновь подмигнули маятнички
сквозь тонкую маяту цепляющихся колесиков.
Когда моргнули
эти крылышки вновь, то и часовые стрелки уже повыставились как усики. И
трогательно почему-то стали смотреться теперь на трепещущем и резном чванливые,
прямолинейные цифры римские...
Из куколки
механики времени высвободившаяся бабочка вечности порхнула сначала чуть
неуверенно, а потом... потом я следил ее восходящий вольный полет и
припомнилось из Юрия Кузнецова: